Эмпатия

Торопишься, бабульку сбил с ног
Бежишь, успеть бы в столь короткий срок
Ну, простофиля, лучше б встать ей помог
Никакой морали, хоть в голове есть Бог.

Не имея вопросов, ты имеешь ответ:
Что такое тьма и что такое свет.
И ты, естественно, добро, а не зло.
Но нужно тебе что-то, что бы жить помогло.

Ты глуп, хоть и жить тебе хочется
Ищешь, бездельник, чем заморочиться
Проблемы клепаешь, будто ребёнок ещё
А потом их решаешь, считая, что прощён.

Пришёл извиниться, а бабки и нет
Конечно ушла, ведь прошло столько лет
По делам не успел, совесть замучила,
Уже облысел, да и жизнь наскучила.

Ты лежишь, истекаешь кровью.
Затираешь головою наст.
Но никто не поведёт и бровью,
Да и сил тебе не придаст.

Что-то странное, ты лежишь.
Не в силах молвить слово.
Твоё данное - это тишь.
Оно разливается оловом.

И моли-не-моли о помощи,
Люди торопятся, не к тебе.
Что за люди такие - овощи?
Их учили же помогать в беде.

Занятые, торопливые, важные.
И дела-не-дела - без разницы!
Человечность в них продажная.
Такую человечность в

полозы не положительной полозковой
исполосовали пластырями пласты.
прежде приступов - тяжелеющие оковы,
которые ключом закрываешь ты.

закрывается глаз, другой.
архивируется правда.
нестояние заменяет покой.
активируется ложь.

журавль в небе.
синица в рукаве.
без нужды в хлебе
тело течёт в неве.

оно ещё живёт, смеётся.
а его голуби и вороны рвут.
как только она отвернётся,
свершится суд.

осторожно, окно овертона-шрёдингера закрывается.
останется четыре стены.
от съедающей нас волны,
что из окна европы проливается.

солидарность свободе сменится выживанием.
эвфемизмы веры всегда врали, и ещё соврут.
весьма заметно изменится их повествование.
хлопок лишь создаст отверстия. там. тут.

неопалённые будут кудахтать аки куры.
куда-куда-куда-куда!
долг - да, кредит - да, ипотека - да.
и вслед за ними - невозвратные туры.

эмпатия в пати прекращающихся превратится.
голоса нет у тех, чей голос как у птицы.
кто прав, не имеет прав.
выиграть можно, лишь проиграв.

это сердце, размером с вселенную, - динамит.
трупные проводы поедают себя по кругу.
кто-то зажрался, и теперь тут смердит.
скажи это каждому другу.

на секунду уйдя от толпы, ты встанешь на кухне.
из крана потечёт вода. глаза - вникуда. ох, не!
на теле - дрожь, в руках - нож. а на столе торт.
ты соберёшь вещи, и поедешь в аэропорт.

и затянув покрепче кальсоны улыбки на шее,
нагородив разных слов, добрее и злее,
ты сделаешь многое, лишь бы не быть в траншее.
ты прыгнешь в окно смелее.

кратос кродётся к кратеру,
кардинальными критериями кичась.
о кроваво-красных кирасах
и крепких кипрских кофе.

прыгает, проныра, прямо в пропасть.
падает по правильному к подножию пантеона.
предельно патриотично просит пустить и
по прибытию, перерезает периметр.

отход отражают отряды ораторов,
отходы отходят, откуда объявились.
охотно охают оставшиеся, очи омывают.
орут об отличиях оперённых от опалённых.

гость грозится гидре гарантировать гида.
гуманитарии гадости гиперболизируют.
гладиаторы грезят гимном о гиннесе
грешники гортанно гребут за грошами.

кратос просит о гарантиях,
которые принесут обществу голос.
кринжом похрустывая, он греет
каждую простую мысль о грядущем.

выпей натахтари фейхоа,
«валера» из «какой-нибудь сызрани».
несогласные не сдают органы
органам неорганической власти.

честно, они не могли честно.
над ними сгущали тучи.
но ведь ты - иной случай.
я слышу крики в твоём молчании.

я будто оставил попытки внимать
в пространство нависающей пустоты.
ведь это ты. сейчас я вещаю
из телефонной трубки будущего.

и знаешь… ты знаешь, я это знаю.
я сую руку в сумку шрёдингера и
достаю оттуда пистолет. нет, плакат.
«пиф-паф», тишина, бамм.

эта картина будто нарисована.
я знаю в порывах тяжб и дум,
что любой тяжёлый случай
оценивается пессимистом.

но мы, с тобой, валера…
мы - оптимист.

чем пространнее письмо,
тем просторнее разгул,
тем темнее раздор глубины
проникновенного мордора:

я списал с мыслей строку предсказаний,
а та расплылась чернилами по холсту,
распласталась на засохшей корке
от сплава радушия довольного хоста.

раскрыла жадность до жалости от желчного,
выпрашивая винограда горького сожаления,
да советов, за коими ходят к священникам.
за ними ещё напрямую ходят и к дьяволу.

не перепутай двери. или поздно?

за моей - яблоко раздора от змея провокаций.
за его дверью - лишь слова. может, пригодятся.
прими его слова, и дальше ешь с этого стола.
ешь чужую еду, чувствуй себя в тарелке. или…

съешь это яблоко с надписью «прекраснейшей».
прекрасное золотое яблоко с суда париса.
затем готовься к действиям. налейся водой.
прими мои вилы. да убей ими. убей жалость.

и ещё… мелочь: за прошлым яблоком была война.
где люди подарили другим подарок со смертью.
вторые впустили в свой дом приятное создание.
но и получили от него существенно по щщам.

никогда не поздно не перепутать двери.

песок
на песок опускаются не только подушечки пальцев, но и вся ступня.
песок слегка проминается, смещается, чуть меняет свою структуру.

дети
он пахнет пляжем, где были дети. они строили замки выше голов,
бегали, смеясь, брызгая друг друга водой, кидая песком и валяясь.

облака
дети смотрели на голубое небо с ватными булочками-облаками,
карамельную сладость которых так и хочется откусить.

волны
песок пахнет водой, которая смывала замки осторожных детей.
подле замков они рыли широкий ров, наполняли его морской водой,
чтобы коварный враг с лестницами не смог залезть на стены.

мир
они делали это в мире, где нет никаких врагов кроме них самих.
они делали это в мире, где их замки, да и целые их города
смывает морской волной.

мне:
“в одних в глазах - душа,
в других - отдушина.”
я ухмыляюсь.

по лицу принтером — подушка,
сна ни в одном глазу.
спускайся на лифте в ловушку,
я жду внизу.

я говорю:
“морщинки у глаз и губ,
положение рук и жесты”
зануда.

но в глазах горят искры,
их тушат пожарники,
их бьют анархисты,
а тех — полицейские.

мне:
“всё простое — сложно,
а сложное - банально.”
я жму плечами.

пора уже сходить ладьёй,
перестать беречь.
“рокировки не будет”
сказал король.

но ведь король
ничего не решает.
все ходы блокирует
королева.

когда всех твоих постов фестал,
сильный мастер успокоения,
писать посты тебе перестал,
удаляешься в упоение.

и не столь стойкий стан,
и весьма прост простак.
а кровавый колдун-пан
не тревожит богов «за так».

но тревожит, отдав взаймы.
если займ такой навсегда.
если только с тобою мы,
здесь какое-то «не беда».

пан тревожит богов своих.
я молюсь им и день, и ночь.
пан-то знает, что я притих.
меня волнует его дочь.

где же, где же мой регулятор нормальности?
где же, где же ты его всё время находишь?
без тебя не могу найти - впадаю в крайности.
не могу настроиться. а ты всё уходишь.

и я всё, что мог, уже перетестил:
и на ушко себе пел и чесал за ушком.
всё что делаешь ты когда на месте.
и массировал спину и готовил сушки.

много всего доброго. и злое тестил.

скоро ли, скоро ли вернёшься домой ты?
даты крайне бессмысленны, как всегда.
хоть и в памяти все дни чуток помяты,
сутки не укладывались в сутки никогда.

Я, судя по доброте во взгляде,
И не стоял никогда рядом
С такой усиленной добротой.
Я бы просил у тебя пощады,
Мол, не достоин такого чада,
Если б не был сражён теплотой.

Я, судя по твёрдому слову “надо”
И мягкому “ну постой”,
Могу дать ответ простой:
Моя любовь к тебе как торнадо,
Даёт мне и страсть и покой,
Будучи настоящим одновременно и мечтой.

Я, судя по тому, как объятия твои крепки
И безымянному пальцу правой руки,
Хочу просить тебя об одном:
Безумно надеюсь, что шансы мои велики,
Ведь мы с тобою довольно близки,
Давай не будем откладывать на потом?

иногда говорю метко, иногда больно, иногда много, иногда правду, иногда говорю.
иногда смотрю честно, иногда слушаю тихо, иногда шепчу на ушко из-за спины.
иногда руками вожу быстро, иногда возбуждающе, запоминай, ведь я не повторю.
иногда терплю вечно, иногда улыбаюсь ложно, иногда испытываю странное чувство вины.

иногда заставляю страдать так, чтоб с удовольствием и чтоб не отказаться.
иногда признаюсь в любви, обнимая, так, что шоковую терапию поздно делать.
иногда от всего отрекаюсь так, чтоб ты снова и снова хотела в любви признаваться.
иногда репетирую невозможные исходы несуществующих отрывков памяти, дабы заполнять.

иногда рассказываю о себе, травмируя твою психику, вместо своей, которой нет.
иногда, заставляя тебя говорить “нет”, выдавливаю, как из тюбика, “да”.
иногда больно-больно бью по стенам, как по душе, когда должен быть обед.
иногда самое главное: никогда не говорю “никогда”. лишь заменяю на “иногда”.

я создам из тебя вдову
от тебя отвернусь в гробу
я молчу, я ору, реву
только знаю: слова - табу

я оставлю тебе детей
они полюбят табак и дым
говорил уже, я - ничей
сколько помню - всегда им был

я оставлю тебе дуб
и на нём будет твой дом
я как будто настолько туп
чтоб остаться навечно в нём

в тот миг, когда выходит солнце,
эстонец уже ложится спать.
днём в нём все видят питомца,
а к ночи не могут его исчерпать.

он умеет воодушевлять и душить.
один корень, второй не в счёт.
он умеет потреблять, но не шить.
начинается обратный отсчёт.

он умеет очень быстро считать.
один. два. три. четыре. пять.
но не стоит эстонца дублировать.
считая обратно, можно отсчёт потерять.

и он бы задал число,
но это не тот стиль.
питомец хранит тепло
и потребляет штиль.

эстонец молчит как рыба.
и знает мир на зубок.
эстонец не камень - глыба.
эстонец всего лишь бог.

засыпать в коде,
просыпаться в нём.
и не спал, вроде,
ни ночью, ни днём.

засыпать, вроде,
не засыпая днём.
просыпаясь в коде,
засыпаешь в нём.

бессонница и сон,
играя со мною,
поют в унисон,
но смысл я скрою.

вся моя жизнь как мои стихи
ни один из них не дописан
каждый словно обрезан
одно сплошное обрезание
в лучшем и в худшем из смыслов

все мои запущенные стрелы
упали в болото и сгнили
но я жив, меня предупреждали
что лучше — хороший лук

я завтра открещусь и одумаюсь
но всё сказанное — я
и уже не отвертеться, слава богу
потому что я не готов
отказываться от своих слов